Отдал стрелка и радиста в медпункт

Я подумал, а может, я и вправду мертв? Налил из графина стакан водки, выпил. Потом еще один стакан и упал на кровать.

А самое страшное было назавтра. Ко мне приходили жены и спрашивали: «Сема, вспомни, может, он выпрыгнул? Или сел на фюзеляж, или в сторону отвернул?»

Но я не видел целых парашютов, не видел садящихся самолетов, и вообще я видел, как рубили наших, рубили одного за другим, и как горели машины — одна за другой. Слушай, хватит этих наперстков!

И мы вылили водку в нормальные двухсотграммовые стаканы и выпили за первый боевой вылет Семена.

...Я успел вспомнить еще о многом, прежде чем секретарь позвала меня к министру.

— Вы неплохо вздремнули, Михаил Григорьевич,— сказала она,— даже жалко вас будить.

— Ей-богу, не спал, просто задумался.

— Ладно, ладно, так я вам и поверила. Идите. Думаю, что все будет хорошо.

— Послали наши две эскадрильи бомбить железнодорожный узел со скоплением техники противника. Собрались мы над ИПМ1, сомкнулись плотным строем и стали ждать истребителей сопровождения. Только не дождались мы их, потому что в это время они уже горели на земле. Командир группы, он же командир нашего самолета, принял решение больше не ждать, а то бензина на обратный путь может не хватить. И пошли мы. Как на параде. Красиво пошли. Как ни странно, но до цели нас никто не атаковал. Потом оказалось, что ждали нас «мессера» над целью, только рассчитывали они, что мы пойдем с востока, а мы схитрили и зашли с юга.

Отбомбились мы на пять с плюсом. Ну, думаю, так воевать можно. В это время слышу, радист кричит: «Мессера»! Глянул, мама родная, все небо в «мессерах». Сейчас дадут они нам прикурить! Но идем плотно, стрелки огонь открыли, не дают подойти «мессерам» близко, а те тоже на рожон лезть не хотят. Смотрю, перестроились и изменили тактику: стали наших замыкающих атаковать. Вижу, одного срубили, и так расстреляли, сволочи, в воздухе, что даже от парашюта одни клочья остались. Ну, мы строй сомкнули, держим крепко, а сделать-то ничего не можем. Один «мессер» сунулся в середину строя, мы его срубили. Летчик на парашюте спустился. Не стали мы по парашюту стрелять. А «мессера» идут сзади и рубят наших одного за другим. Как машину отсекут, так наваливаются, и все — парашюты в клочья, а от машины только горящие обломки сыплются. И осталась у нас только одна машина: наша, флагманская. Радист не отвечает, стрелок не отвечает — наверное, убиты. Подходит к нам «мессер» вплотную,— Семен показал на дерево метрах в трех от веранды,— рожа мерзкая, а сам смеется и показывает один палец. Мол, вот сейчас сделаю один заход — и тебе крышка. «Ах ты, сука»,— думаю. Говорю летчику: «Подверни, когда он зайдет, может, я его, гада, из носового достану». Повернул летчик. Дал я очередь, да чуть-чуть не дотянулся. Потом подходил «мессер» второй раз, показывает два пальца. Мол, сейчас второй раз заход сделаю и срублю вас. А на третьем он нас сбил.

Как выбросился, как кольцо дернул — ничего не помню. Рвануло. Смотрю, парашют раскрылся. Посмотрел кругом — больше парашютов нету. Один я. А потом гляжу, снова тот «мессер» заходит. И по парашюту. И разорвало мой парашют на две части.